Рассказ Вадима Акимовича Березовского

Подробности: Категория: Uncategorised; Опубликовано 18.09.2014 10:58; Просмотров: 1681

Записано со слов В. А. Березовского 4 февраля 2010 г.

Детство я провел на родине отца – село Ольшаница, Рокитнянского района (ранее – Ставищанский уезд) Киевской области, куда каждое лето отец вывозил семью. Лето проходило в обычной глинобитной сельской избе - с глиняными полами, под соломенной кровлей, с крылечком, с погребом. Был огород, на котором работали родственники.

В семье отца было 19 детей. Фамилия Березовских была присвоена целой улице в селе. Она называлась «куток Березовських», потому что была тупиковой и выходила к речке Горохуватке. Вдоль этой улицы жили все Березовские, начиная от центральной площади, которая в селе называлась «выгон» (туда выгоняли по утрам коров, пастух принимал коров только на выгоне – он не заходил в каждый дом за коровой, хозяйка сама выгоняла свою скотину, пастух собирал стадо и вел его на луг или в лес).

По рассказам деда Луки Никифоровича (отца моего звали Аким Лукич) в семье было три брата Березовских. Лука был одним из трех братьев. Старший брат - Федор и младший -Петр. Они входили в круг слуг графини Браницкой, с которой вместе прибыли на Украину и получили большой земельный надел в селе Ольшанице. Между тремя братьями не было особой дружбы. Поэтому они расселились на достаточном расстоянии друг от друга. Как рассказывал дед, однажды, когда кто-то из братьев (насколько я помню, это был Федор) где-то на меже построил себе избу, то два других за ночь ее разобрали, за то, что он нарушил внутрисемейные распределения. После этого он уехал из Ольшаницы в Оренбург – еще в молодом возрасте, вместе с женой. Возможно, что в Оренбурге тоже есть одна из ветвей Березовских.

В те годы было принято, чтобы в семье было много детей, поскольку земельный надел был прямо пропорционален количеству едоков в семье. Каждую осень происходила сходка сельской громады, на которой земли села перераспределялись. У кого умирал человек, у того забирали часть земли. Тогда земля была не в частном пользовании, а в пользовании громады. Это была вторая половина XIX в.

Насколько я знаю, Ольшаница стала железнодорожной станцией только в 1875 году, когда проводили Юго-Западную железную дорогу. Тогда Ольшаница обрела второе дыхание. Дел в том, что все пассажиры, которые ехали в Таращу, должны были выходить на станции Ольшаница и добираться до Таращи порядка 24 км. Поэтому в Ольшанице все хозяева, которые имели лошадей, завели себе брички и занимались извозом. Это был самый доходный промысел.

Прадед мой имел 14 пар волов. Каждое лето он снаряжал валку чумаков за солью в Крым. Туда они везли зерно, хлеб, назад привозили соль и рыбу. Но этот промысел для прадеда закончился печально. Был какой-то мор, эпидемия – не то сибирской язвы, не то чумы, поэтому из Киева приехала бригада ветеринаров, и весь скот в Ольшанице был забит, свален в яму и засыпан. Прадед обеднел, а дед начал заниматься конным извозом. Лошадей тогда почему-то не убивали, а только волов и быков.

Это то, что я знаю достоверно. Об остальном – из литературы. Как-то в исторических материалах о декабристах я натолкнулся на сведения о том, что после Отечественной войны 1812 г., когда Александр I въезжал на белом коне в Париж, на него было совершено покушение. Его совершил поляк Березовский, сбежавший из Польши после восстания. Он стрелял в Александра и ранил его в руку, но не смертельно. Его задержали, осудили и казнили во Франции. (Возможно, речь идет о покушении не на Александра І, а на Александра II. Это произошло на всемирной выставке в Париже 6 июня 1867 г. – через три года после поражения Январского восстания 1863-1864 гг. в Польше, Литве и Украине. Покушавшегося звали Антон Березовский. Пуля попала в лошадь. – Ред.)

Второй из известных мне – это Максим Березовский.

Мне также известно, что у деда Луки, была жена, Ирина Макаровна Жураковская. Это тоже польский род, который жил в селе поблизости, называвшемся Землянка. Дело в том, что поляки в то время женились только на польках, с украинцами старались не смешиваться. В те времена это считалось позором для шляхты.

У меня есть фотография Ирины Макаровны. У нее такие строгие, «арийские» черты лица, узкий нос – красивая очень была бабушка. Самый ценный предмет она хранила в здоровенной скрыне (сундуке). В скрыне было приданое, с которым девушку выдавали тогда замуж, и там было все необходимое – постельное белье, посуда и все-все. Так вот, самый ценный предмет, который у нее хранился в скрыне (она мне, когда я был ребенком, иногда его показывала), это был браслет в виде змеи с драгоценными камнями – подарок от графини Браницкой ее матери. Он потом перешел по наследству ко мне, а я его передал Ольге Вадимовне.

Жураковские тоже входили в круг шляхты графини Браницкой. Все они были католиками по вероисповеданию. Но бабушка уже мало придерживалась католицизма – у нее в доме была православная икона, она ходила в православную церковь. Потому что в Ольшанице была только одна церковь и поляки пришлыми были здесь.

Другая часть старого населения Ольшаницы называла «куток Березовских» «Ляшим кутком». То есть, они противопоставляли «ляхов» украинцам. Эта улица была как бы совершенно отдельной от села. Она шла от центра к реке. А село оставалось на восток от железнодорожной станции. Если центром села считать железнодорожную станцию, то от центра прямая дорога шла в «Ляший куток», а в старое село дорога шла направо. А левее уже начинался лес. Между селом и лесом и располагался этот «Ляший куток».

* * *

Когда отец и бабушка были живы, никто в семье не говорил по-польски. Дело в том, что в 1930-х годах поляков выселяли из Украины и переселяли куда подальше. Это было почти криминальным преступлением – быть поляком. Наверно потому все Березовские (и двоюродные, и троюродные) записаны в документах как украинцы. Я помню довоенное время, никогда по-польски не говорили, даже когда семья собиралась за столом. И только, когда у отца развился инсульт и он потерял сознание и почти год лежал в таком состоянии у меня дома, он все время бредил по-польски. Очевидно, что в пору его детства, все разговоры в его семье велись по-польски, и сработала память. Отец окончил школу телеграфистов и до самой революции работал на железнодорожной станции. Телеграфисты ходили в форме и считались знатью, приближенной к почтмейстеру. Потому что почтмейстер был в селе первой величиной – после старосты села. И телеграфист стоял на третьем месте в сельской иерархии.

* * *

Когда-то мне в руки попался гербовник. Он есть у Ольги (Богомолец. – Ред.) – я его видел у нее в кабинете. Ради интереса полистал и нашел там, что Березовские были нобилитированы в 1482 г. Тогда я начал вспоминать все, что у меня было в памяти. Но, поскольку после революции поляки ассоциировались с Пилсудским и «белополяками», то все, что связано было с польским происхождением, скрывалось. Поэтому информации о промежуточных звеньях, более давних, у меня нет.

* * *

Отец (1901 г. р.) рассказывал, что во время первой мировой войны, когда в село Ольшаницу вошли немецкие части, в этих частях был правнук графини Браницкой. Дело в том, что во время первой мировой войны замок Браницких был ограблен. Замок стоял над рекой Росью на высоте, таком небольшом холме, который почему-то назывался Божа гора. Это в районе нынешнего села Бушево. Бушево и Ольшаница – это два соседних села, которые смыкаются между собой. Оба они были во владениях графини Браницкой. Замок сам не сохранился – только его фундамент остался. И немцы делали обыск во всех хатах. И у кого из крестьян они находили имущество графини или с клеймом Браницких, то правнук графини их порол розгами. Их раздевали, клали на лавку, привязывали и пороли. Немцы ходили по клунях и искали сбрую. Потому что сбруя делалась из добротной кожи и на каждом элементе конской сбруи были графские клейма. Причем на телегах, на возах, на бричках тоже были клейма. А еще – на мебели. А в сельской избе, какая была мебель? То есть, когда заходишь в избу, сразу видишь, где стоит графская мебель. Поэтому немцам было легко сориентироваться и понять, кто участвовал в грабеже.

* * *

По материнской линии (ван Штраль) мне почти ничего не известно, за исключением того, что в семье мамы все знали немецкий язык и разговаривали по-немецки. Маму звали Нина Никифоровна. Ее отец был уже русский по фамилии Швец. А по матери она была уродженная ван Штраль.

Их было восемь детей. Четверо из них погибли во время второй мировой войны от эпидемий и голода. Один из членов семьи, Владимир Никифорович, когда немцы пришли в Киев, остался в городе и зарегистрировался как «фольксдойче» (как Вольдемар, конечно). После войны он был репрессирован, сидел в Сибири, потом его выслали на поселение в Бар (Винницкая область) – в Киеве ему жить уже не разрешили. Самого старшего брата звали Павел. Он был высоко эрудированным человеком. Знал пять иностранных языков, помимо немецкого. Умер от сыпного тифа во время войны.

Бабушка была лютеранка. А Павел и моя мать Нина, я знаю точно, относились к протестантской секте баптистов. Как бабушку звали? – это я должен спросить у тетки, потому что жена Владимира Никифоровича, который был репрессирован, вернулась в Киев после его смерти, и она еще жива. У бабушки было какое-то немецкое имя. Не могу вспомнить.

Павел во время немецкой оккупации был редактором газеты «Нове українське слово». После «неудачной» публикации ему пришлось скрываться от властей. Похоронен, кстати, где-то в Западной Украине. Тогда всю редакцию поменяли (может, речь идет о газете «Українське слово», где работала Олена Телига. Редакцию разогнали в 1941 г., а «Нове українське слово» было создано вместо нее. – Ред.). Я помню, эта газета издавалась еще на такой синевато-голубоватой бумаге. Качество бумаги во время войны было очень низкое. Поскольку Павел был баптистом, то его после побега приютила в Западной Украине баптистская община. Там он заразился сыпным тифом и умер. Потом нам присылали фотографии его могилы и похорон. То ли Черновцы, то ли Ужгород, но где-то в Закарпатье.

Самый младший брат, Василий, был призван в Красную Армию, дослужился (по-моему, в пехоте) до чина майора. Имел два тяжелых и два легких ранения. После войны вернулся в Киев. Одно время даже работал директором Киевской ювелирной фабрики, когда вернулся с фронта. Но сначала его назначили директором какого-то гастронома – где-то в 1946-1947 гг. Это я точно помню, потому что гастроном был на нашей улице. Но он был настолько искренний член КПСС, что мать никогда у него ничего не могла получить, кроме как по карточкам. Потом его из этого гастронома перевели и сделали директором Киевской ювелирной фабрики – в связи с тем, что там обнаружили большие кражи, а он был кристально чистый коммунист. Он проработал на ювелирной фабрике какое-то время, хотя к ювелирному делу не имел ни малейшего отношения. А третий его пост – директор магазина научно-технических пособий для школ и институтов на площади Космонавтов на первом этаже. Там продавались научные приборы. И он много лет, до самой смерти был директором этого магазина.

Вольдемар после сибирской тюрьмы мог работать (и работал) только грузчиком. Иногда он инкогнито приезжал в Киев, встречался с моей матерью и рассказывал ей все. Он был, наверное, самым интеллигентным грузчиком – знал три языка, был заядлым театралом. Мать когда-то с возмущением мне рассказывала, что в страшные годы, когда семья голодала, он со старшим братом ходил по дворам Киева и они пилили дрова – за часть дров. Когда они заканчивали пилить, Вольдемар забирал свою часть дров, шел на базар, продавал их, покупал цветы, вечером шел в театр и дарил цветы актрисам. А старший брат приносил эти дрова домой для отопления и сохранения семьи. Из-за этого между двумя братьями был раздор – между старшим и средним.

Во время оккупации Вольдемар имел частную мастерскую по ремонту велосипедов. Его жена была велогонщицей. Ее звали Лариса Наумовна Швец (однофамилица). Когда немцы начали открывать промыслы, то Вольдемар заведовал веломастерской, которая располагалась на Евбазе.

Между братьями оставались добрые семейные отношения. Они все были верующими. В том числе и тот, что был коммунистом. Только он не ходил на собрания. И вот это сочетание религиозной морали и коммунистической дисциплины, по-видимому, привело к тому, что он все время был на службе на самых ответственных постах – где кто-то проворовался, его всегда туда бросали, чтобы закрыть дыры и прекратить злоупотребления в торговой сети…